/ КИНО

Чёрно-белый север, полёт, которого не было, и картошка. Перевариваем АртДокФест

Впервые проведённый в 2007-м в сегодняшних реалиях АртДокФест существует во многом несмотря и вопреки. Лишённый, как и другие проекты президента фестиваля Виталия Манского, государственной поддержки по политическим причинам (министр культуры Мединский посчитал некоторые из высказываний Манского антигосударственными) он выживает всё же успешно: помимо Москвы обустроил площадки в Риге, Петербурге, Екатеринбурге и за 10 лет жизни приобрёл статус авторитетнейшего мероприятия в сфере художественной документалистики. Экспериментальные или традиционные ленты, отобранные на АртДокФест, неизменно представляют собой лучшие образцы современного неигрового кино и актуального искусства в целом. Искусства свободного, живого и, как следствие, извечно у нас неудобного.


Каждый год фестиваль сталкивается с рядом внешних сложностей и проблем, в 2017-м против него была развернута целая информационно-акционная кампания. Надрывный, с известным уровнем негативизма и подтасовки сюжет Вестей, видеоролики нод-овцев о “фестивале лжи и грязи от предателей родины”, скандальные визиты сторонников украинских сепаратистов, снятие “по звонку” неизвестного с проката биографической ленты “Мустафа”, письмо Александра Маслякова и, наконец, шедевральное по степени оторванности от действительности и непонимания того, что вообще такое искусство, выступление с упоминанием Артдокфеста депутата Тайсаева К.К. на заседании Госдумы.

Агитационно-охранительный бред всю неделю царил в умах злобно настроенных активистов и околотелевизионной публики, вторгаясь периодически в планы здорового зрителя. Касалось это главным образом московского Каро “Октябрь”, основной площадки смотра. Программно практически зеркальная московской петербургская версия фестиваля проходила куда спокойней. Это позволило нам, в общем не отвлекаясь от кино, поразмыслить о его содержании. О том также, чем так неугоден киносмотр определённым кругам. Выбрав в расписании несколько сеансов, мы провели на АртДокФесте насыщенный, яркий день. В чём больше жизни - в оголтелой политизированной трактовке фестиваля или в нём самом? Подробнее об очевидном - ниже.

Что мы смотрели: спаренные в два киносеанса четыре картины из конкурсной программы. Интуитивно выбранный день оказался крайне удачным: увиденные “Кино для Карлоса” Ренато Боррайо Серрано и “Любовь - это картошка” Алёны ван дер Хорст были удостоены специального диплома жюри и Гран-при соответственно; лента “Полёт пули” стала самой резонансной на фестивале и принесла режиссёру Беате Бубенец “Лавровую ветвь” за лучший арт-фильм; “Severe”, кинематографический дебют петербургского фотографа Игоря Елукова, наград не получил, но очаровал своей чёрно-белой эстетикой публику абсолютно. Справедливости ради отметим, что трейлер именно к “Severe” стал самым веским при выборе даты посещения АртДокФеста для нас доводом в пользу 7 декабря.

Программа АртДокФест "От Звягинцева до Сенцова", билеты в кинотеатр Англетер

Организаторы объединили эти фильмы в пары по прямо противоположному принципу. “Кино для Карлоса” и лента “Любовь - это картошка” схожи содержательно. Присутствием в кадре общего для них явления - советскости. В биографической семейной саге Алёны ван дер Хорст, голландского режиссёра с русской мамой, это попытка ее препарировать и преодолеть, в картине женившегося на русской гватемальца - слегка ироничная констатация, мирное с ней соседство.

“Полет пули” и “Severe”, наоборот, друг другу оппозиционны. Не внутренне, но формально, в своём радикальном отношении к документалистике и киноязыку. “Severe” - фильм предельно кинематографичный, очень красивый и максимально дающий зрителю почувствовать руку художника (привыкшую работать с фото, что сразу видишь). Охотничий быт русского севера, стирающий грань между понятиями “жить” и “выживать”. Этот смысл обнаруживается уже в названии, где наше географическое “север” трансформируется в близкое по фонетике английское “severe”, что в переводе на русский звучит как “суровый”, “тяжёлый”, “жестокий”. Определения, явленные в зрительных образах, за которыми - нескрываемое авторское любование. Режиссёр любит этот немилостивый край, плывёт в обусловленных строгой природой ритмах. Это художественная поэтическая документалистика.

С “Полетом пули” все наоборот. Он предельно, в высшей степени объективен. Фильм, снятый одним долгим планом, где воля режиссера - лишь в выборе момента - когда нажмётся кнопка стоп и конкретно этих восьмидесяти из отснятых пятисот минут. Первая в истории немонтажная лента воспроизводит рядовой в военных условиях фрагмент жизни добровольческого украинского батальона “Айдар”, ведущего боевые действия в Луганской области.

Войны как таковой, реального полёта пуль и снарядов фильм не запечатлел. Разрушенный ими мост между Украиной и ЛНР и спровоцированная появлением девушки с камерой конфликтная ситуация. Айдаровцы берут на проверку заподозренного в связях с сепаратистами мужчину. Грубость, тыканье в гражданского автоматом. Портрет украинского бойца поначалу вызывает даже неприятие. Созданное напряжение снимается мирным решением возникших у солдат вопросов, к действующим лицам привыкаешь, погружаешься в оставшееся время в их полевой быт, воспринимаешь парней в камуфляже как обычных в необычной ситуации, которая в общем остаётся за кадром. Мужики выясняют отношения с жёнами, клеят девушку с камерой и делают бутерброды. Ничего сверх. Стоит отметить, что личное режиссёрское отношение к сторонам конфликта на Донбассе также присутствует в пространстве “Полета пули”, нетрудно догадаться, что симпатизирует она сторонникам неделимой Украины. Но и камера, и режиссер здесь - участники событий и, следовательно, фильма, живущего лишь жизнью в кадре и устраняющего фигуру режиссёра как демиурга и комментатора.

Собственно это и есть та лента, показ которой, обвиняя её в пропаганде фашизма, сорвали активисты движения SERB, и о которой как о русофобской и романтизирующей “откровенных уголовников и русофобов”, оскорбляющей национальное чувство и разжигающей межнациональную рознь, вероятно, по принципу “я Пастернака не читал, но осуждаю” отзывался депутат Тайсаев.
Фильм, лишь сохранивший, зафиксировавший на плёнке фрагмент объективной реальности, жизни, как она есть, вышел из кинематографического пространства, обрёл плоть и стал участником бытийных процессов. С проката в Петербурге его чуть было не сняли. Проверку на предмет экстремизма прокуратура закончила за час до показа. В 15.00, когда мы забирали билеты, сотрудники кинотеатра, виновато улыбаясь, предупредили, что лента “Полёт пули”, запланированная приблизительно на 18.00, по техническим причинам показана не будет. А встреча с режиссёрами после состоявшегося-таки сеанса была отмечена появлением одинокого сторонника сепаратистов, объявившего, что буквально осенью был на этой войне, и пытавшегося перевести разговор в агрессивно политическое русло. Парень был вынужден покинуть зал. Его боевой настрой не нашёл поддержки среди зрителей. Не столько потому что расположены они были к беседе скорее киноведческой, сколько из-за того, что фильм вовсе не располагал к спорам в подобном ключе. Показанный в нем военный быт был, очевидно, одинаково отвратительным по обе стороны моста.

Беата Бубенец и Игорь Елуков на обсуждении фильмов "Полёт пули" и "Severe" на АртДокФесте в Санкт-Петербурге

Почему проверенный прокуратурой и не содержащий ровным счётом ничего крамольного фильм вызвал столь мощную волну ожесточения и протеста, догадаться не сложно. Для это стоит вновь обратиться к первым двум лентам.

“Любовь - это картошка”. Масштабное лоскутное полотно о семье режиссёра. Попытка выросшей в Европе женщины понять, от чего бежала мама, когда в начале 70-х навсегда уезжала из России, и что, оставшись с ней, продолжило её терзать и за пределами СССР. Многомерная панорама жизни нескольких поколений: война, нищета и голод, перманентный страх за себя и близких, недоверие и подозрительность, готовность к унижению и зачерствевшие, огрубевшие от непосильной ноши сердца. Очень интимная и, в то же время, общая для многих трагедия попавшей под молох режима семьи. Пресс времени и обстоятельств был столь велик, что определенные черты этого искусственно выращенного и ничего общего с национальным менталитетом не имеющего сознания передавались следующим поколениям с молоком матери или, быть может, генетически. Так случилось и с Алёной, прославленным нидерландским документалистом, с двух лет росшим в атмосфере свободы и выбора в Голландии. Прошлое как родовая травма, и посттравматический анализ - почему люди советов и она отчасти сама “такие”, режиссёр проводит в старом мамином доме, на шести доставшихся ей в наследство квадратных метрах. Сношенные, стоптанные вещи, письма и чёрно-белые снимки, аудиоплеер и обрывки бесед с тем, кого давно уже нет, складываются в пронзительное изображение эпохи, дающее развернутый ответ на вопрос о генезисе этого постоянно блуждающего по кровеносным системам и сковывающего тысячи людей патологического страха.

Меж тем “Кино для Карлоса”, фильм, который ученик Марины Разбежкиной Ренато Боррайо Серрано снял для только родившегося сына, чтобы тот, спустя годы, увидел мир, в котором встречал свой первый Новый год, вероятно, не ставя такой цели, стало своеобразным кривым зеркалом “Любви”. Парадным портретом Homo Soveticus в перспективе.

Большую часть этого кинопространства подспудно занимает бабушка Карлоса, совершенно обыкновенная для российского зрителя женщина. Она плачет у телевизора утром 9 мая, глядя на танково-самолетную мощь своей страны, выдумывая новые “нет”, безжалостно пилит безропотного мужа, укоряет дочь в том, что ребенок похож на гватемальского папу, носит нерусское имя и не вписывается всей историей своего появления в её великодержавное сознание. Типичный выходец из ушедшей двадцать с лишним лет назад в небытие империи, она принадлежит к поколению и классу тех, кто неосознанно несёт мощнейший удушающий заряд прошлого в наше настоящее.

И если режиссёр и главная героиня “Любви”, видя в прошлом источник сегодняшних аномалий и бед, работает с историей и памятью, возвращение ее, как некий ритуальный плач, несет сакральный смысл и посыл к перерождению, то героиня “Кино для Карлоса” насчёт прошлого вообще не рефлексирует. Это главный продукт и главное наше наследство от союзных времён. Человек с урезанным, упрощённым взглядом, поразительно узким, но непоколебимым мировоззрением. Не задумываясь, не задавая вопросов, не помня и не сомневаясь, не требуя и не нуждаясь в свободе, он живёт привыкшим к схемам и клише умом и обескровленным, оцепеневшим сердцем.

Признаков живой, полнокровной жизни в героине практически нет: ни осмысленности, вопросов, ни простой человеческой нежности, тепла к близким. Традиционная русская вольность, естественная внутренняя свобода заключены в ней в железный корсет формализма и грубости. Неясное, таинственное новое - отвергается. Лишенная ценностного содержания, фигура напоминает болванку. С прилипшим, въевшимся уже имиджевым фантиком на лице, созданным для внутреннего потребления образом самой счастливой в мире страны, самой праведной и мощной державы (сейчас он немного изменился, и праведностью и мощью стало оправдываться как раз отсутствие житейского счастья).

Дойти до сути, добиться истины, как режиссёр “Любви”, даже в собственных интересах советский человек потребности не ощущает. Наоборот. Ради сохранения привычной картинки, он готов лукавить и кривить ленивой душой, договариваться с собственной совестью.

И если даже с двух лет росшая в Нидерландах женщина, ощущает в себе отголоски этой цивилизации, нет поводов удивляться, хоть это и печально, что в основе сегодняшнего российского уклада снизу вверх и по горизонтали - советские принципы. И, как в “Кино для Карлоса”, культурной доминантой уже постсоветского пространства является по-прежнему человек советский. А его своеобразие - в глубинном подсознательном страхе и нежелании видеть действительность реальную. Поскольку же в последнее время между ней, непредсказуемой, сложной и странной, и простой, удобной иллюзией противоречий с каждым днём всё больше - не только видеть, но и смотреть.

Очередь на фильмы "Полёт пули" и "Severe" в кинотеатре Англетер в Санкт-Петербурге