/ КИНО

Израильский привет Лелушу. Драма Гринберга "Ирис"

“Новая чувственность” - израильский вариант "Новой волны", зародившийся чуть после и под сильным её влиянием. Лёгкость, подвижность, правдивость бытописания - всё это присуще и драме “Ирис” (1968), малоизвестном по каким-то причинам, но ярком примере этого кинематографического направления. Об авторе её, Дэвиде Гринберге, в общем ничего не известно. На съёмках единственной своей картины он выступил не только в роли режиссёра, но и сценариста, и продюсера.


Картина начинается резко - то ли потоком сознания прокручивающего в уме уже случившиеся события героя, то ли сочинением нового сюжета для собственного творчества. По фильму рассыпано множество деталей. Камера рассматривает их тщательно, будто в них целый мир. Герои часто говорят о чём-то странном, о том, что заметили, но зрителю показывать не хотят. Возможно, потому, что он и не поймет всей значимости случайной мелочи: "Смотри, старик трусами чистит обувь" или бутылка, которую не снять с пальца дамочке, назойливо клеящейся к нашему герою.

Главный герой фильма "Ирис", реж. Дэвид Гринберг

И, как всегда в фильмах "Новой волны", есть вечеринка, где вереницы случайных людей, точнее женщин - и каждой даётся остроумная характеристика. Герой только что развёлся, и они панорамируются будто в его подсознании. Сцена в суде также пропитана иронией - к ортодоксальности в далеком от условностей традиций обществе. Передача бывшей жене гета (свидетельства о разводе) с соблюдением всех обрядовых нелепостей комична и потому запоминается.

Смешная реплика - "Жаль нет близняшек... а нет, вот одна".

Илана Бен-Давид в роли Ирис в одноимённой ленте Дэвида Гринберга

Они познакомились не только потому, что она была очень молода и мила чрезвычайно, но потому ещё, что читала “Жан-Кристофа” Ромена Роллана. Всё как в жизни или в сказке - злая и старая, теперь уже бывшая жена и совсем молоденькая, почти девочка, готовая раствориться в нём, слушая о детских ощущениях, о том, что туман это пар от чая Бога - он кипятит его на примусе.

И так же, как у Лелуша, на них дует резкий ветер, они гуляют по берегу моря, обнимаются среди груды стульев в заброшенном кафе. Складывается впечатление, что всё это режиссёром поставленный эксперимент: как далеко уйдут в отношениях люди, в глазах которых не стоит замёрзшим мгновением прошлое, которых в него не тянет.

Дэвид Гринберг "Ирис" 1968

И сказочные, очень простые, подсмотренные у этой медленной жизни ракурсы. Котёнок, качающийся на качелях, блуждающие по пустырю влюблённые, девочка, ворующая книгу и случайно оказывающаяся в чужой квартире. Часто камера работает как человеческий взгляд - один пристально посмотрел на другого, потом что-то предметное выхватил из пустоты реальности.

Конфликт намечается одним лишь кадром. В нём измена, и прежде всего себе самому. Постель с красиво лежащей обнаженной женщиной снята с уклоном, и кажется, всё, что находится внутри кадра сейчас, покачиваясь из стороны в сторону, сорвется в пропасть.

Сцена под под кроватью в фильме Дэвида Гринберга "Ирис", 1986 г.

Образ качелей в итоге оказывается и смысловой, и стилистической доминантой. Кадр вдруг резко "заваливается" и начинает раскачиваться. У каждого из героев своя тайна или недоговоренность, она и не позволяет ему реализовываться так, как он бы того хотел.

У героини нет истории, она появилась из ниоткуда. Герой, любимый ею мужчина, очень беспокоится о матери, а потому вечно ей лжёт и себе опять же прежде всего, жена его, хоть и бывшая, постоянно рядом, друг повинен в смерти. При внешней простоте внутренний конфликт словно разрывает реальность обыденного, никак не позволяя наполнить пустоту любовью.

В любом художественном произведении что-то вымысел, а что-то реальность. И реальность, и вымысел - лишь отражение внутреннего мира. Каждого, самого, казалось бы, незначительного человека. Таков заложенный в эпоху "Новой чувственности" принцип израильского кино.