/ Тексты

«Собаки не носят штанов»: об одиночестве крупным планом

«Собаки не носят штанов» - красивая, местами забавная и очень необычная драма о любви и боли. Весной она побывала в Каннах, а сейчас тихо идёт в российских кинотеатрах. О проблемах с идентификацией жанра, цвете и неизбывных одиночествах пишет Валерия Цыганова.


Цифры, сети, потоки и стриминги. Кино постепенно перебирается в онлайн, традиционные кинотеатры вытесняются из культурного обихода. Меж тем случаются фильмы, смотреть которые стоит именно в зале. И качество воспроизведения здесь совершенно не причём. Своего рода маркеры, по тому, как их смотрят, они точно и с легкостью идентифицируют социально-психологическую среду, контекст бытования смотрящего. И в случае новой, третьей по счёту ленты Юкки-Пекки Валкеапяя «Собаки не носят штанов», он представляется даже более занимательным, нежели первоначальные интенции автора.

Мировая премьера этой очень человечной и кинематографически прозрачной истории состоялась в каннском «Двухнедельнике режиссёров», картина закономерно получила хорошую критику. Первая встреча со зрителем российским прошла в рамках Недели финского кино в Петербурге, и здесь в зале чувствовалась некоторая напряжённость. Кто-то неловко прятал взгляд в экран поменьше, кто-то демонстративно выходил, среди досмотревших местами блуждал недоумевающий шёпот. Несмотря на всю органику и очевидную обусловленность реальностью, язык, выбранный финским режиссёром для повествования о любви, утрате и возвращении после неё к жизни оказался для скованных вязкой ментальной «стабильностью» россиян чересчур непривычным. В то время как лента эта могла бы стать весьма действенной терапией для любителей ярлыков и в кино, и в жизни.

Кадр из фильма "Собаки не носят штанов" (2019), реж. Юкка-Пекка Валкеапяя

Пресса, не без участия режиссёра, вызывающую БДСМ-повесть о вдовце Юхе окрестила комедией - от чёрной до романтической, хотя действительно забавные эпизоды и финальный смех, смешной в целом её, конечно, не делают. Со стороны такое жанровое занижение кажется ещё одним следствием подсознательного неприятия физио-психологических опытов героев. Хотя схожая реакция - обесценивание смехом - было вшито создателями уже в сам сюжет, а финал, как, например, разбуженная в последнем кадре «Капернаума» Надин Лабаки улыбка служила символом надежды, означал лишь высвобождение героя из мертвящих оков прошлого. Что же до собственно опытов, то в замкнутой на мгновенном настоящем современной культуре фокус на теле кажется вполне естественным. В одном из главных российских фильмов уходящего года, «Дылде» Кантемира Балагова, жизнь после катастрофы также воспроизводилась в интимно-физиологических подробностях, они и составляли новаторский подход автора к неновой и сильно мифологизированной послевоенной теме.

Герои финской драмы существуют сегодня, и их мир в своей телесности и боли безусловен. Юха (Пекка Странг) кардиохирург, Мона (Криста Косонен), которую он встречает после смерти жены, - физиотерапевт. Но пересечение их путей случится в иной, эротико-подсознательной, почти фантастической неоновой вселенной БДСМ-салона, куда Юха из монохрома скорбной своей жизни провалится совершенно внезапно. Пирсинг-студия, куда он привезёт дочь в подарок на день рождения, будет иметь загадочную и весьма символическую лестницу вниз. Там он обнаружит ещё не хоженые тропы к любимой. Девочка, к слову, начинать жизнь с боли не захочет и на следующий же день серёжку выбросит. А для Юхи физические страдания станут необходимостью.

Криста Косонен и Пекка Странг в фильме "Собаки не носят штанов"

Ассоциации с «Дылдой» возникнут здесь и в связи с визуальным решением фильма. Драматургию цвета у Кантемира Балагова кто только не обсуждал. Цвето-световые акценты делили пространство его картины на приглушённое, замершее в непривычном, ненастроенном быте общественное и личное, интимное - в нём пульсация жизни представала дихотомией насыщенных зелёного и ржаво-красного цветов, обнажающих израненное, искаверканное и в то же время жаждущее, цепляющееся за жизнь нутро героинь. В «Собаках» ситуация аналогичная. Начинается всё с призрачного, нежно-голубого видения: мягкое северное лето, сказочный домик у лесного озера, на деревянном столе букет из крохотных жёлтых цветочков и стынущее белое мясо тут же пойманной рыбы. Это воспоминание. В нём Юху разбудил крик потерявшего мать ребёнка и оглушающее понимание, что её больше нет. С тех пор минуло лет десять, а он всё на том берегу - пытаясь спасти, умирает вместе с ней. Реальное-внешнее, работа, дом и даже дочь, приобрело те же мутные оттенки, пробраться в него не получается, а внутри всё болит. Потому в погружённом в неоновый свет царстве субъективного среди простых односложных цветов преобладает красный - как кровь, как страдание, как сжимающееся сердце, с которым Юха привык иметь дело в операционной.

Доминатрикс Мона в этом пространстве тоже не спроста. «Дорогая, я не люблю обыкновенное», - роняет она в редком случайном диалоге и заточает тело в латекс, наносит на лицо мертвяще-белоснежный грим. Её реальная жизнь также скупа на цвет и тепло, как и у остро нуждающегося в ней Юхи, фактического в этой истории куда меньше, но травмы налицо: тоска, недолюбленность, то же неизбывное, безвыходное одиночество.

В подсознательном мире неразмытых цветов они не ищут спасения, а дальше проваливаются в одиночество, в боль, лишь слегка преломившись, продолжают себя обыденных. Мона разыгрывает модель, репрезентирующую естественные жизненные обстоятельства, - единственное существо, с которым у неё выходит личный контакт, это ждущий дома пуделёк. Юха в вызванных удушением галлюцинациях встречает жену, стремясь, если не спасти, то остаться с ней по ту сторону. Терапией для него в конечном счёте становится не собственно БДСМ, как уже успели заключить рецензенты, а возможность в этих практиках дойти в своём страдании до предела, до дна, оттолкнувшись от которого, можно будет вынырнуть. Что и случается, когда физическая боль достигает максимума - зритель ощущает её как собственную - а в маске напротив всё ясней проступают черты живого человека.

Кадр из фильма Юкки-Пекки Валкеапяя "Собаки не носят штанов"

Финал по-житейски не ставит точек, но даёт то, что так, чёрт возьми, нужно и чего день ото дня у нас всё меньше, - надежду. Она и в прочерченной тонкой линией судьбе девочки Элли, которая самостоятельно и не по-детски деликатно справляется с ситуацией, выводя жизнь из-под давления пусть и близкой, но чужой травмы. И в не смешном, но витальном и заразительном смехе Юхи. И в чуть тронувшей губы закованной в отражающий свет чёрный костюм статуарной Моны улыбке. Прелесть и терапевтический, здоровящий заряд этой так по-разному принятой картины в том, что и на фоне меньшинства, субкультуры она берёт пристальные крупные планы, в объёмной художественной гармонии воспроизводя прекрасно дробный, слагаемый из неповторимых частностей мир. В то время как у нас под властью исторических авторитарных комплексов вечно всё стремятся обобщить, привести к общему, уже промаркированному кем-то знаменателю - явлению, движению, жанру. Отсюда, бывает, и видится всюду вместо конкретных историй и образов, вместо красивых живых лиц кошмарные насмешка, угроза и оскорбление.